Меня с детства привлекали швейные машинки. Наверное, своей основательностью. И серьезностью. Если задуматься, швейная машинка — удивительно асиметричная вещь. И она всегда тяжелее, чем выглядит. Когда вам нужно перенести швейную машинку с места на место, вы всякий раз готовитесь поднять что-то тяжелое, такое, у чего один край будет заметно тяжелее другого (и поэтому придется нести особенно осторожно), и все равно она оказывается немного тяжелей ожидаемого. И еще неудобней.

От швейной машинки исходит легкое ощущение угрозы: в ней же игла. Легко можно представить себе, как палец попадает, куда нельзя, и покрывается страшной стежкой. Пристально глядя на швейную машинку, понимаешь, что она не сразу остановит это свое движение, кричи, не кричи. Это станок. С таким не шутят.

Швейная машинка выглядит дороже того, сколько обычно она стоит на самом деле. В ней щедро положено всяких металлов, блестящих и черных, есть разные регуляторы, емкости для шпулек, рычаги. Все это сделано с прихотливостью, которую видишь, рассматривая в музее страшные хирургические инструменты времен Булгакова.

Самое лучшее, что есть в швейной машинке – это отделение для хранения ниток и тряпочек. Оно как подвал в старом доме. Люк посреди комнаты. Открываешь его, и видно темноту и старую, отполированную ногами-руками лестницу, в эту темноту ведущую.

А самое лучшее, что есть в отделении для хранения ниток в швейном машинке — это запах внутри. Разумеется, все это время я говорила про старые, механические швейные машинки. Компактные или с ножным приводом. Необязательно Zinger.

Я была на радио «Культура». В передаче, которую ведет Вадим Верник. Вадим — совершенно удивительный человек. Он худой, загорелый и какой-то такой, что, глядя на него, становится почему-то приятно. В душе — вздох: «Ну, слава Богу…» И все. Наверное, слава — потому что есть такой вот Вадим. Значит, все не зря.

Вадим спрашивал меня о творческом пути (Творческий путь — путь самурая). Спрашивал о театре. Об Арцыбашеве, о Левинском. Просил меня прочитать в прямом эфире монолог из «Трех Сестер». Я прочитала, но как-то криво, потому что в редакцию тут же позвонил человек-Вульф, и долго критиковал и то, как читала, и всю меня, и заодно современное положение вещей. Я растерялась и начала нести околесицу: что-то такое про винтажное порно, что-то такое про Стаса Садальского. Потом, после эфира, мне сказали, что на этом радио о таком не говорят. А я всегда все путаю.

Вечером, управляя автомобилем, все думала про Вадима Верника. Он… ладный какой-то. И правильный, но все как бы не так просто. И вспомнила про швейную машинку.