Добрые женщины из редакции одного хорошего женского журнала предложили мне написать несколько эссе, чтобы в последующим публиковать их. Публиковать! Не об этом ли я мечтала в тайне от себя самой, когда писала всякие короткие записки про любовь, запах старых перчаток, прозаика Олега Роя, актрису Веру Сотникову и страшный сколеоз своего старшего сына? Писать в женский журнал! Может, там разместят мою фотографию, я найду какую-нибудь специальную, пятилетней давности, где случайно получилось грустное и умное лицо. И я буду смотреть с глянцевых страниц, всегда одинаковая, не стареющая и умная, как Салман Рушди.

И, может, со временем, у меня появятся свои читатели, которые будут покупать этот журнал только ради меня, снисходительно и нетерпеливо пролистывать лабуду про питательные крема и диеты и открывать на теперь уже моей, персональной странице. И, как поет певец Короленко, вгрызаться в тело текста!

Женщины из журнала предложили мне немного денег (ага!?) и дали несколько тем на выбор. И попросили меня быть в своих эссе такой мудрой, доброй и ласковой. Какой, видимо, меня знают телезрители, любители отечественных сериалов. А темы были такие:

- воскресный папа,
- о том, как жить сегодняшним днем, и не думать о том, что будет завтра,
- о том, почему умирает любовь. Ну или что-то в этом роде.

Я села и честно написала несколько строк. А потом у меня начало сводить руку. Такого не было давно, с тех пор, как я бросила акробатику. Я закрыла все и отправилась в гости. На следующий день написала два предложения про воскресного папу. Меня стало тошнить. Тошнить, и стало как-то стыдно и необыкновенно грустно. Я читала написанное и не понимала, как можно описать двадцатью словами такое омерзительное нечто. Даже буквы мне казались какими-то особенно гнусными. Тогда я решила сходить в тренажерный зал. И немедленно отправилась туда и занималась там часа три, это долго, такого со мной никогда не случалось. Через неделю я с опаской присела за компьютер сына и с почти закрытыми глазами написала что-то про то, что жить сегодняшним днем в самом деле правильно. И тут у меня заболела голова. Так, что мне пришлось принять цитрамон, чтобы прошла боль, а за ним – половинку донормила, чтобы спалось и не думалось.

Утром я получила письмо из редакции журнала, что я немного подвожу их со сроками. Мне стало страшно, и, чтобы не думать, я отправилась на репетицию. На два часа раньше, но в Москве всегда такие пробки, что чем раньше выйдешь, тем больше у тебя шансов, ну и так далее.

Две недели я ходила на репетиции всех возможных спектаклей. Коллеги пугались такой моей явке. Сдала в химчистку зимнюю одежду, подготовила какие-то важные, но необязательные документы для сына, сфотографировалась на загранпаспорт, съездила ко всем, кому два года подряд обещала заехать, но не заезжала. Я не подходила к компьютеру. И еще, кажется, я разучилась его включать. На письма и телефонные звонки женщин из журнала я, разумеется, не отвечала. И мне было стыдно и легко, страшно и сладко, как когда-то, когда я прогуливала уроки и понимала, что в конце четверти меня ждет страшная расплата.

Что еще сказать? Я преклоняюсь перед писателями, пишущими по заказу. Склоняюсь в поклоне перед теми, кто пишет на заказ за тех, кто популярен в телевизоре. Гнусь в пояс перед журналистами, выдавливающими из себя ежедневную порцию чего-то такого, одинаково хорошего, по контракту и в срок. Господа и дамы, вы – люди удивительной расы. Особенной, отдельной. Вы страдаете, даже если сами давно забыли, что это так. Вам жить в раю. А мне, похоже, там не место.